Ванечка™. Гадюшные истории.

Про пиво, селедку и Бетховена, вытянутого из Интернета

Sun, 20 Dec 2009 12:29:12 GMT

Некоторое (причем уже довольно значительное) время назад я научился выкачивать музыку из Интернета.
Не скажу, что это было событием революционным в моей меломанической практике, однако повышению нагрузки на мои уши и истощению запасов свободного времени способствовало в немалой степени. Поскольку я, как всем известно - меломан клинический, т.е. должен прослушать все, что попало в мои сети, причем не менее чем дважды - раз в обычном состоянии, раз "как следует", то есть чем-нибудь тематическим закинувшись.
И вот как-то раз в мои сети попал Бетховен. А выловил я его, понятное дело, в безбрежных помойных водах Интернета.
Как только последние килобайты улова наконец разместились в хитроумных закутках жесткого диска моего компьютера, я тут же решил этот самый улов пустить в переработку. То есть натравил на всю массу выловленного Винамп, отрегулировал громкость колонок и, верный своему клинико-меломаническому абсолюту, угвоздился на катафалке для прослушивания (увы, всухую, поскольку действующей лицензией на свиноедство на тот момент не располагал, а других снадобий в заначке не было). Едва я это сделал, как зазвонил телефон. На том конце провода нарисовался Стугероныч, который после непродолжительного вступления заявил о своем горячем желании немедленно встретиться у меня на квартире и выкушать пару огнетушителей пивка. Будучи субъектом лояльным к столь откровенно высказанному дружескому расположению, равно как и обрисованным перспективам приятного затуманивания мятущегося сознания, я немедленно же согласился.
Минут через сорок Стугероныч уже сидел в моей комнатенке и доставал из своего баула трехлитровые баллоны "Жигулевского" или какой-то еще дешевой дряни. Я, желая немного смягчить маргинальность мероприятия, постелил на колченогий столик газетку и выложил на нее сверху мировой закусон в виде селедки.
Долго ли, коротко ли, один огнетушитель мы уже успешно опорожнили, а газета покрылась горками селедочных кишок, хребтов и прочей требухи. И тут, прислушавшись, я обнаружил некий странный феномен. Все это время, пока мы управлялись с пивком под селедку, из колонок продолжал патетически-героически звучать Бетховен. Проще говоря, мы со Стугеронычем банально квасили пиво с селедкой под Бетховена.
Признаюсь, обнаружение этого факта дало изрядную толику пищи и законной гордости моему внутреннему меломанствующему эстету. Ибо, полагаю, немного найдется людей, которые могли бы похвастаться, что слушали Бетховена вот так же - под пиво с селедкой.

Как меня во сне кинули на бабки

Mon, 12 Oct 2009 13:26:00 GMT

Некоторое время назад меня подло кинули на бабки. Во сне.
Сплю я в своей кроватке-бомжатке спокойно и вижу, будто идем мы с Птиченькой, моей нежнокрылой радостью, по улице родного города Москвы, фекальной столицы России. И вдруг подходит к нам водила-дальнобойщик и просит помочь ему разгрузить фуру с какими-то ящиками и коробками. Я, разумеется, дипломатично отказываюсь, но водила продолжает уламывать. "Я вам заплачу," - говорит - "восемь штук на двоих, если поможете. Идет?".
Разумеется, от такого заманчивого предложения я никак не мог отказаться. И мы с Птиченькой стали разгружать фуру. Трудились, надо сказать, на совесть. Фура оказалась не маленькая, и разгрузка продолжалась долго. Мы устали, я даже почувствовал, как вспотел. Ну да ничего, за восемь штук и попотеть не западло.
Наконец мы закончили нашу работу, и дело дошло до расплаты с водилой. И тут я проснулся...
Вот такое гнилое кидалово приключилось. Самое обидное, что даже претензии предъявить некому.

Суровый дебют Люцифера, или почему Люцифер больше не психоделит

Sat, 20 Dec 2008 10:01:43 GMT

Почти все, кого я знаю лично или понаслышке – торчки. Ну, или по крайней мере были таковыми в прошлом. Каждый непременно чем-нибудь закидывается либо ширяется, либо то и другое вместе. Иногда меня смущает в связи с этим, на что же надеется ГлавГосТорчКонтроль и подобные ему конторы –бой давно уже безнадежно просран, даже не начавшись. Хотя, если встать на точку зрения считающих оные конторы не торчеборческими, а чисто рекетирскими… Но что-то я отвлекся от темы и вступил в скользкие и неприятно пахнущие области. Лучше продолжу о чем собирался, заодно будет понятно, к чему была такая длинная телега.

Так вот, исключений из вышеупомянутой закономерности почти нет. Но все же они есть.
Один из немногих, кто не психоделит совсем и крайне нервничает, когда это делает кто-то рядом с ним – Люцифер. Заквасить он, конечно, может, и порой даже с удовольствием. Но не больше.

Насколько я знаю, Люцифер всегда имел внутреннюю склонность к праведности. Но было время, когда его все же удалось накормить колесами. Правда, всего один раз в жизни. Но зато очень крутыми – свининой, и не тремя-пятью, а сразу полутора десятками. Совратил его на такой новаторский поступок Оксидулята. Я уж не знаю, как ему удалось сломить люциферическую оборону и обойти праведность. Но факт налицо: Люцифер был накормлен пятнадцатью колесами отборной ленинградской свинины. Причем в обстановке крайне суровой: дело было в институте, на занятии по хирургии. Опять же не могу ничего сказать, почему был выбран такой причудливый set and setting. Наверное, приспичило, либо же Оксидулята решил поприкалываться.

Короче говоря, в Паркинсонической группе учился один азер, довольно смышленый. И он жил на квартире у какой-то бабки, которая хавала свинину по предписанию врача. Паркинсон с Оксидулятой уломали этого азера спереть у старушки пяток пластин и передать им в безвозмездное (а может и возмездное) пользование. Едва только они получили заветные колеса и честно поделили их (кажется, даже мне перепало кое-что в итот раз от Парксинсонических щедрот), Оксидулята громко объявил о намерении закинуться прямо на занятиях. И как уж он уломал Люцифера присоединиться, я, повторюсь, не знаю и уже не узнаю. Но закончилось дело тем, что друзья незадолго но начала хирургии уединились в сортире и закинулись немалым количеством, запивая водой прямо из-под крана. Примечательно, что в этот момент Люциферический желудок издал печальный звук, похожий на стон. И замолк – надолго.

Пока свинина переваривалась, вся группа, включая Паркинсона, Люцифера и Оксидуляту, успела переместиться на четвертный этаж, в отделение, и терпеливо переминалась около лифта в ожидании преподавателя. Тут Люцифер стал, видимо, проявлять какое-то беспокойство, в связи с чем Оксидулята ненавязчиво поинтересовался, как он себя чувствует.
--ХУЕВО! – громко и отчетливо провозгласил Люцифер, от которого никто никогда раньше не слышал ни одного матерного слова. Среди одногруппников случилось легкое замешательство.
--Что ж, мне тоже не совсем хорошо! – дипломатично снял общественный дискомфорт Оксидулята.

Через некоторое время пришел препод и позвал студентов в операционную, а сам немного задержался. Люцифер, будущий хирург, возглавил шествие и расположился ближе всего к операционному столу, дабы не упустить ни одной детали ампутации пальца у алкоголика по поводу случившейся гангрены. А Оксидулята, едва войдя внутрь, почувствовал великую дурноту и вознамерился выйти вон. В дверях он, трясущейся рукой пытающийся поймать дверную ручку, столкнулся с преподом. «Я па-па-па-па-па-пайду па-па-па-па-па ка-ка-ка-ка-ка-а-а-ридорчику па-па-па-па-а-агуляю!» - так объяснил он свою бледность и некоординированные движения. Поскольку приступы дурноты в операционной у непривычных к гангренозным испарениям и виду крови студентов не были чем-то эксклюзивным, препод только улыбнулся в ответ и явно ничего не заподозрил.

Но события продолжали развиваться. Войдя в операционную, препод обратил внимание на бледность некоторых студентов и предложил открыть окно. Люцифер, стоявший от окна дальше всех, с великим рвением бросился выполнять. Но только открыванием дело не ограничилось: непонятно зачем Люцифер поднял в воздух одну из студенток и отнес ее к открытому настежь окну, что-то такое маловразумительное пробормотав с идиотской улыбочкой. Широко распахнутые глаза и вытянувшаяся физиономия девицы были ему красноречивым ответом. Далее он еще пытался следить за процессом откусывания гнилых пальцев, но не справился и, вновь пробормотав нечто неразборчиво-суматошное, устремился к выходу.

В коридоре его уже поджидал Оксидулята. Психонавты сели на банкетку и стали делиться своими переживаниями, при этом Люцифер, кажется, уже вовсю раскаивался в содеянном. Внезапно Оксидулята прервался на полуслове, стал пристально вглядываться в пол и наконец заявил, что видит там лежащую крупную купюру. Через полминуты Люцифер тоже увидел ее и уже порывался поднять, но был остановлен Оксидулятой, сохранившим остатки критичности:
--Погоди, может это глюк! Вон идет медсестра в нашу сторону. Если она пройдет мимо – значит точно глюк. А если не глюк, то поднимет.
Медсестра прошла мимо.
--Вот видишь! – торжествующе провозгласил Оксидулята, - Купюра галлюцинаторная!
--Ни фига, - не сдался Люцифер, - Может, она ее просто не заметила!

В общем, долго они еще так сидели и гадали, потом переключились на другие вещи. Вышедшие одногруппники застали Люцифера в плачевном виде: он был весь красный и абсолютно потерянный. С помощью Паркинсона его удалось оттранспортировать в лекционный зал, где следующие два часа на лекционной доске вместо скромных слайдов, демонстрирующих принципы лечения гнойной инфекции в хирургии, перед ним разворачивались карты Курской битвы и других баталий Великой Отечественной, а сидящие в зале студенты в белых халатах превратились во вражеских химиков-диверсантов, проникших в лекционную аудиторию на лыжах. Хорошо хоть, что Люцифер, обладая природной скромностью и чувством такта, ограничился простым созерцанием столь странных трансформаций и не стал делать никаких громких сенсационных заявлений по этому поводу. Оксидулята же попросту тихо смылся, решив не искушать судьбу.

С превеликим трудом, испытав много сложностей и отклонений от прямого пути, доехал Люцифер в этот день до дома. К счастью, действие свинины уже начало слабеть, и из полного придурка он превратился в частичного, мучимого слабостью и сушняком.На следующий день, немного восстановив силы и оптимизм, он собрал мини-брифинг. Поведав о своих заморочках и о содеянном не жалея, тем не менее саму возможность повторения подобного опыта в будущем он категорически отмел. Надо сказать, что обещание свое он твердо выполняет и после того самого единственного раза больше никогда не психоделил. Когда же, к примеру, мы, опившись глинтвейна, мирно и безобидно курили не табак в Юриной избушке, затерянной черт знает где в Новгородских болотах, Люцифер прямо таки выскочил наружу, под моросящий холодный дождь, и больше часа рассекал на лодке в темноте по озеру.

Впрочем, если бы у меня был такой суровый дебют, я бы, наверное, тоже крепко призадумался.

Славик, проблюйся!

Mon, 09 Apr 2007 13:01:17 GMT

Одно время репетиции "Кролика" проходили в подвале дома культуры Микояновского колбасоделательного завода, в районе улицы Талалихина. И вот, где-то ближе к 8 марта, выкушав по пути бутылку-другую бира, прихожу я на репетицию. На входе меня поражает дикое количество хемулей самого разного вида, в форме и в пиджаках. Меня пропустили внутрь только после того, как эпилептоидно обшмонали с ног до головы и сверили со списком, который, оказывается, подал им заблаговременно хозяин базы. Изрядно офигев от такого внимания, я спустился вниз, где выяснил причину повышенной хемулевости. Оказывается, сегодня в ДК в честь бабьего дня гуляет средневысший руководяще-менеджерский состав Микояновского завода. Посему нам настоятельно советовали сидеть тихо и свести к минимуму перемещения по зданию, лучше всего вообще из подвала не высовываться.

Но, разумеется, совсем не высовываться не получилось. Выпитое пиво настойчиво торкало в мочевой пузырь, и в перерыве репетиции я двинулся вверх по лестнице в сторону сортира. На уровне площадки между первым и вторым этажом моим глазам открылось значительное столпотворение потных тел в пиджаках и вечерних платьях, из центра которого доносились звуки борьбы, пыхтение и отрывистые бранные реплики, а вся периферия кучки, включая затесавшихся хемулей, активно гоношилась, пытаясь кого-то невидимого мне из этой сердцевины вытащить. Я остановился, не в силах пропустить такого шоу, и выяснил, что на моих глазах имела место насильственно прерванная хемулями и дамами драка между двумя колбасниками. Один из сражавшихся имел кавказскую внешность, другой- славянскую, последний отзывался на имя Славик. Дерущихся растащили и нейтрализовали, и вся толпа, дыша перегаром, потом и остатками парфюмного конденсата, двинулась мимо меня в сторону очка, балагуря и живо обсуждая инцидент, определенно добавивший к праздничной атмосфере немало веселья. Последним две блядовитого вида колбасницы вели под руки отличившегося в бою с враждебным кавказцем Славика. Последний сам уже идти почти не мог и только переставлял ноги, при этом одна из спутниц ласково-прокуренным хриплым голосом все время повторяла: "Славик, ты проблюйся! Проблюйся, Славик!".

Видя, что тусня пьяных мясников оккупирует очко и шансов конкурировать с ними у меня нет никаких, равно как и желания, я решил прежде выйти на улицу и совершить смок, пока колбасоводы проссутся, просрутся и проблюются. Я намеренно долго терзал бычок, чтобы дать им побольше шансов успеть все это сделать. Но они все равно не успели. Когда я вошел в дабл, то тут же увидел двух давешних колбасных дамочек, которые заботливо удерживали склонившегося над белым другом Славика. Тот мощно содрогался всем телом и издавал соответствующие харчекидательному процессу характерные звуки, в коротких перерывах ухитряясь отпускать матерные замечания в отношении своего противника и других, видимо неприятных ему в данный момент, партнеров по бизнесу. А одна из дамочек продолжала хрипло ворковать: "Славик, проблюйся! Тебе легче станет! Проблюйся, Славик!"

К тому моменту в моем пузыре разыгралась такая буря, что мне уже было в прямом смысле нассать на происходящее вокруг. Что я я с чувством большого облегчения и сделал в соседней кабинке. Славик тоже освободился от своего балласта и в сопровождении своих спутниц, продолжая извергать угрозы и ругательства, направился в банкетный зал. Ему и вправду очевидно полегчало.

Вернувшись в подвал, я рассказал об увиденном и все дружно поприкалывались, а кто-то очень удачно к месту вспомнил старую песню "Наутилуса" со словами:

Мясники выпили море пива,
Мясники слопали горы сала,
Мясники трахнули целый город-
И им этого мало, им этого мало.

Эта история имела очень забавное и неожиданное продолжение. Через пару месяцев я пошел с компанией в поход, и кто-то взял с собой в качестве эквивалента тушенки мясные консервы производства все того же Микояновского завода, как говорят, в ассортименте. Там были и сердце в какой-то заливке, и печень, и куриное мясо, и еще какая-то хрень. Увидев на привале банки и прочитав надпись, я выдал жутчайшую продолжительную гиперуретру и поведал недоумевающим спутникам историю про банкет в ДК и Славика. После этого консервы получили собственные названия типа "Сердце Славика в собственном харче", "Печень Славика ", "Почки Славика" и в таком духе. И, хотя мы тогда все эти Славиковы сердца, циррозные печенки и прочие органы съели и даже нашли довольно вкусными, больше я консервов и колбас производства этого комбината старался не покупать, поскольку каждый раз, когда я собираюсь откусить кусок, мне слышится знакомое "Славик, проблюйся!"

Про мертвого котенка и антикоммунистический заговор

Mon, 12 Mar 2007 11:30:56 GMT

Некогда очень давно, можно сказать, в незапамятные времена, Усатый и Паркинсон жили не в отдельной каморке. Вместе с ними в жизненное пространство площадью метров в двадцать были внедрены Чебурашка, который потом утонул при загадочных обстоятельствах в Новодевичьем пруду, и Павлик Коммунист. А я в этой их каморке частенько бомжевал на катафалке, представляющем собою проваленный до пружин узкий диванчик, поставленный на стулья. Кроме меня, иногда на проволочной кровати у входа бомжевал Люцифер, в основном когда после пьянки не решался ехать домой. Еще с нами жили в большом количестве тараканы и мыши, причем последние ночами скакали по всей комнате, грызли все что грызется и гремели всем чем гремится, чем вызывали тотальное недовольство всех остальных жильцов (кроме тараканов, которым все было по фигу) и провоцировали карательные спецмероприятия в свой адрес. Так что компания у нас была многочисленная и не лишенная веселости. Я в то время еще не был таким цивильным как теперь, почти ежедневно закидывался свининой или соколами, да еще и добавлял сверху какой-нибудь заливки, так что Усатому с Паркинсоном порой приходилось порой тащить меня бесчувственного из кухни через весь коридор в комнату под горестно-соболезнующими взглядами всех соседей. Но это отдельная история.

Так вот, народу у нас в комнате было, как я сказал, много, и почти весь народ был понтовый, даже мыши и тараканы, с известными, понятно, оговорками. А вот Коммунист был какой-то гнилой. Западлистый. Он и кликон свой не просто так получил - на первом курсе хотел вступить в КПСС из карьерных соображений, в то время это было еще актуально. И ухмылка у него на физиономии была какая-то подловатая все время. Не зря он потом подался в гинекологи. Еще Коммунист слыл великим обжорой- действительно, пожрать он любил и делал это всегда с видимым наслаждением, сопровождая процесс громким чавканьем и бульканьем. Вот об этом Коммунисте и пойдет речь.

Однажды Паркинсон подобрал на кухне у бачков с мусором какого-то помоечного тощего котенка и притащил зачем-то к нам в комнату. Мы его приютили, накормили, после чего котенок свалил восвояси, но с тех пор периодически повадился к нам в комнату захаживать на халявное угощение, и мы к нему, можно сказать, привыкли, привязались и даже стали считать еще одним жильцом. Он иногда ночевал у нас, устроившись где-нибудь у меня в ногах на катафалке, а утром, потянувшись, отправлялся на кухню рыться в помойном бачке. Таким образом мы с ним вроде как уравнялись в правах бомжевания. Усатый с Паркинсоном все надеялись, что котенок подрастет и поможет нам в полицейских мероприятиях против мышиного народа. Но этим планам не суждено было сбыться.

Как-то раз котенок пришел к нам сильно брейком, его задние лапы заплетались, а хвост норовил оказаться впереди головы. Народ сначала прикололся - дескать, котенок решил наподобие меня закинуться колесами. Но когда через сутки он не отошел, тут уж все поняли, что дело нешуточное. Наверное, его кто-нибудь сильно ударил по башке или же он по дури сам нажрался какой-нибудь гадости, спрыснутой дихлофосом. Все зверя искренне жалели, кормили и смотрели, чтобы с ним чего-нибудь снова не приключилось в таком состоянии. Кроме, как оказалось, Коммуниста.

Однажды вечером мы вышли в кухню - кто покурить, кто чайник поставить,- а когда вернулись, увидели довольную улыбающуюся харю Коммуниста, который этаким официальным партийно-правительственным тоном с плохо скрываемым удовлетворением сообщил, что котенок вышел погулять в открытое окно и не вернулся. Была у него, котенка, действительно такая привычка - выходить и прогуливаться по карнизу восьмого этажа, которая в здоровом состоянии ему ничем особенно не грозила. Когда котенок сделался неврологически дефектным, мы ему такие прогулки, понятное дело, запретили. А Коммунист проявил гнилой либерализм и, когда страдалец кое-как запрыгнул на подоконник, с ухмылкой открыл окно под предлогом проветривания помещения перед сном. В полном соответствии с традициями своей партии.

Мы побежали вниз, на улицу. Разумеется, чуда не случилось, труп котенка нашелся аккурат под нашим окном. Котенка похоронили, Коммунисту не сказали ни слова, объявив ему бойкот. И стали думать, какой бы не менее подлой местью ему за такое деяние отомстить.

Сначала я предлагал потихоньку травить Коммуниста капельной "галочкой" (кто не в курсе, "галочкой" на психиатрическом жаргоне именуют галоперидол, сильнейший нейролептик, которым лечат продвинутых шизофреников; у обычных же людей, не удостоившихся этого божьего дара, сей препарат вызывает состояние, напоминающее таковое после неслабого удара осиновым поленом по башке, только более долгое и тягостное), подмешивая ее в чай, до которого Коммунист был весьма охоч, в возрастающих дозах. Но то ли "галочки" было жалко (я ее сам в то время принимал, поскольку считался дурачком и Папа Карло, мой психиатр, ее регулярно мне выписывал), то ли еще из каких-то соображений этот план был отодвинут в сторону. Вместо "галочки" мы взяли у Стугероныча банку лабораторного фенолфталеина (опять же необходимое для не искушенных в фармакологии пояснение: фенолфталеин под названием "пурген" раньше применялся как сильное слабительное, возможно, кто-то его еще помнит, хотя бы по анекдотам) и вечером сыпанули в коммунистическую банку со сметаной, не жмотничая, ложки три (то есть раз в пятьдесят больше обычной слабительной дозы).

Мы проследили, как Коммунист с утра, навернувши полбанки сметаны, сыто облизнулся, выпил огромную кружку чаю и побежал на занятия - в этот день у него был патан (патологическая анатомия) рядом с общагой. Дальнейшее известно по рассказам его одногруппников, аккуратно выуженных Паркинсоном. Сначала весь поток собрался на лекцию в аудитории. Коммуняка, как обычно, уселся в центре зала, чтобы лектор его мог видеть. Но не прошло и десяти минут после начала, как в зале возникла ограниченная суматоха- это Коммунист из середины ряда в великой спешке ломился к выходу, так что лектору пришлось даже остановиться и подождать, пока суматоха уляжется. Минут через двадцать побледневший Коммунист вновь появился в зале, примостившись на первом ряду с краю, но ненадолго. Только присевши и приготовившись записывать ценные лекторские сентенции, он принужден был вскочить и в не меньшей спешке вновь покинуть аудиторию. В перерыве он пожаловался заинтригованным одногруппникам на кишечное расстройство - все решили, что он в общаге перехватил какой-нибудь тухлой жрачки, и выразили Коммунисту сочувствие. После перерыва Коммунист, полагая свое состояние стабилизировавшимся, предпринял еще одну попытку приобщения к науке патанатомии и снова уселся в середине ряда, но, как выяснилось, напрасно. Едва лекция началась, как ограниченный дизордер в области коммунистической дислокации повторился. Лектор на сей раз не ограничился дипломатичной паузой и категорически потребовал от Коммуниста покинуть аудиторию и не возвращаться в нее до окончания лекции. Думаю, Коммунист в глубине души был рад это требование выполнить.

У Паркинсона в этот день занятий то ли не было совсем, то ли они начинались поздно, то ли он решил на них забить, поэтому он остался в общаге и дрых. Сей процесс был прерван вторжением Коммуниста- первое, что он сделал, войдя в комнату - подошел к холодильнику и быстро, в три глотка, дожрал оставшуюся сметану. После чего переоделся в домашнюю одежду и завалился на свою кровать, погрузившись в чтение какой-то своей обычной советской фантастики. В относительном покое прошло минут двадцать. Затем Коммуняка резко вскочил, отбросив книжку, и стал судорожно искать под кроватью свои тапочки. Но, видимо, времени было совсем в обрез- тапочки он так и не нашел и, прихватив рулон сральной бумаги, гигантскими шагами босиком ломанулся в сторону очка. Санитарное состояние которого, особенно в части пола, было далеко не идеальным.

В общем, Паркинсон затрахался через некоторое время считать коммунистические ходки до очка и обратно. Правда, все последующие были менее экстремальными, с тапочками. Финал диарейной эпопеи застали и мы с Усатым, немало повеселившись. Истощив к вечеру весь свой месячный запас говна и порядком притомившись, Коммунист успокоился и заснул. Кажется, он так и не понял причин случившейся с ним оказии, во всяком случае, сметана у него явно не вызвала никаких подозрений. А мы посчитали котенка-мученика отмщенным и тоже успокоились, правда, молчаливый бойкот Коммуняки продолжился вплоть до расселения комнаты, которое случилось месяца через три.

Про Недотыкомку, проходной харч и десятирублевый пакет

Mon, 05 Mar 2007 22:28:50 GMT

Все началось с того, что у Недотыкомки умер отец.

Как обычно, она попросила меня помочь на похоронах. Я, как обычно, не смог отказаться и помог. Недотыкомка, опять же как обычно в подобных случаях, в качестве благодарности подарила мне бутылку водки. Дело было на концерте, в смысле, она ее туда принесла и сунула мне. Я оставил презент у хемуля, а сразу после концерта предложил Анечке, Проходимцу и компании ее раздавить, заодно помянув кикиморского папана. Что все с готовностью и сделали прямо около клуба на газоне.

Водка, как обычно, оказалась паленой, и пить ее пожелали не все. Из-за этого самые большие порции достались мне и Проходимцу, который не смог отказаться от халявного пойла. Пока мы шли до метро, Проходимец сделался настолько мутным, что Анечка выразила сомнение в его транспортабельности и попросила меня на одну ночь вписать страдальца к себе. Я немного загрузился, прикидывая, где я это чудо размещу, но все же не смог отказать, и мы поехали ко мне на флэт. По прибытии оно (чудо) рухнуло на катафалк с барахлом и выключилось. Мне было тоже хреновато, но я держался значительно бодрее- настолько, что занялся перетусовкой купленных с утра пакетов.

Дело в том, что накануне я получил зарплату, зашел в магазин и серьезно затарился целлофановыми пакетами для разных хозяйственных нужд. Я купил 100 пакетов по 50 копеек, 40 пакетов по рублю, 20 пакетов по два рубля, 10 по три, пять пакетов по пять рублей и один, самый большой, за червонец. Немного повозившись со всем этим добром, я все же решил отложить окончательную разборку на потом и, наскоро постелившись, тоже завалился спать.

Утро выдалось для Проходимца не менее тяжелым, чем вечер накануне. Совершив несколько отчаянных попыток, он все же встал, привел себя в относительный порядок и в бледно-зеленом состоянии выдвинулся на работу. Мне тоже надо было по каким-то делам в центр, и я поехал с ним на метро.

Вагонная качка, духота и традиционная дикая утренняя толчея на моей ветке сразу же свели на нет все достижения Проходимца в его стоической борьбе с последствиями алкогольного отравления. Уже через одну станцию он вновь утратил едва обретенную способность стоять на ногах и обмяк, но, удерживаемый напирающими пассажирами, оставался в вертикальном положении. Еще через перегон я увидел, что его кадык судорожно дергается вверх-вниз, и услышал прерываемое подступающими булькающее-клокочущими звуками отчаянное «дай мне пакет, скорее!».

Надо признаться, что залезть в сумку, а тем более что-то там искать в вагоне метро в утренний час «пик»- задача на грани выполнимого. Но я все же справился с ней. Однако моя проникшая в бурсу магну рука не смогла ухватить ничего, кроме самого большого мажорского пакета за десять рублей. Особого времени для поисков не было- глядя на отчаянные попытки Проходимца из последних сил удержать регургитационную волну, я, решительно откинув с сердца душившую жабу, протянул ему мегапакет. Куда он немедленно и прохарчился. Стоявшие рядом пассажиры даже не успели (да и не смогли бы) хоть немного отодвинуться и лишь брезгливо морщились и обреченно вздыхали. Но, наверное, все же были в душе мне очень благодарны за то, что я не оказался ни тормозом, ни жмотом.

Откидавшись, Проходимец почувствовал себя несколько лучше, и дальнейший путь был не столь тягостен. Пакет с харчом он зачем-то забрал с собой. Меня все подмывало спросить, уж не собирается ли он предъявить его начальству на работе в качестве оправдательного вещдока на случай опоздания, но, глядя на его несчастную физиономию, я, будучи индивидом жалостливым и сострадательным, не решился.

А Недотыкомке я объявил общественное порицание и про себя порадовался тому, что отцов у людей больше одного, как правило, не бывает.

Необходимый P.S. После публикации этой истории оказалось, что некоторые действующие лица немало напряглись и принялись, через моего литературного агента, категорически порицать меня, настаивать на собственном неучастии в этой истории и всячески склонять к необходимости замазать запись той или иной субстанцией. Поскольку я, как всем известно, миролюбив и не люблю никого напрягать, во избежание дисфории решил изменить некоторые имена. Но замазать былое, уж извините, не могу никак. Былое, как говорится, не растворить даже в клее "Момент", не говоря уж об этиловом спирте.

Эрбрехенфюрер Уссен и харч "Спортивный"

Mon, 05 Mar 2007 22:10:43 GMT

Я знаю одного истинного виртуоза блевотных искусств, настоящего маэстро харчеметания, удостоенного за заслуги звания Эрбрехенфюрера. Это Усатый.
Не то чтобы он кидал харч особенно часто. Скорее наоборот. Каждый его харч- событие, которого все мы долго ждали и потом столь же долго вспоминали. Усатый не позволял себе банально наблевать куда-нибудь в угол. Каждый его харч- это перформанс, законченное выразительное действо. Каждый харч получал свое собственное имя, под которым слава его распространялась среди всех знавших Усатого. Но, несмотря на это, Усатый не возгордился, он оставался таким же скромным, как всегда и, кажется, даже немного стеснялся своего таланта, проявлявшегося столь необычным образом.

Конечно, мне тоже частенько доводилось кидать харч и порой тоже запоминавшимся образом, некоторые мои творения также получали собственные имена, например, харч "Баллистический", который я рефлекторно метнул по правильной параболической траектории через стол, на который ни упало не капли, после того, как подлый Паркинсон незаметно подкрался и громко рыгнул мне прямо в ухо. Но мне до Эрбрехенфюрера Уссена как копошащемуся в навозной жиже опарышу до певицы Аллы Пугачевой.

Раз Усатый с Бобиком, накатив как следует 72-го портвейну, пошли в рядом находившийся кинотеатр "Спорт". Была у них в свое время такая традиция- ходить на новые фильмы, да и кинотеатр тогда еще не закрыли. Так вот, пошли они, причем Усатый вырядился в плащ со шляпой. Сели они смотреть кино, а в зале тепло и душно- тут Усатого и накрыло мутными водами тошноты. Сеанс только что начался, как он приступил к действию. Сначала он наблевал в собственную шляпу, положенную вниз тульей на колено, ну прямо как в горшок. Это напора харчовых масс, однако, полностью не истощило, и следующий залп попал в карман рядом сидящему мужику, который, разумеется, возмутился и стал толкать какой-то гневный спич на весь зал. Тут Бобик посчитал за благо покинуть кинотеатр как можно скорее и потащил ватного как мешок с дерьмом Уссена через ряд к выходу, причем Уссен не останавливался на достигнутом, но регулярно слегка поблевывал на колени зрителей. Когда Бобик все же дотащил свой груз до выхода, Усатый слегка очухался и стал убедительно просить Бобу вернуться за забытой шляпой. Сложив Усатого перед дверью, тот стал пробираться к покинутым креслам обратно. Тут стали возмущаться все зрители- наверное, их вся эта тусня сильно напрягала и мешала смотреть кино. Бобик все-же долез до сидений, забрал шляпу и полез обратно, в связи с чем возмущение достигло пика, появились матерные восклицания и угрозы. Это Бобу разозлило, он отпинался от возмущающихся ногами, выскочил на сцену перед экраном и громко послал весь зал нах***, после чего подхватил под мышку слабо шевелящегося Усатого и гордо покинул кинотеатр "Спорт". Дотащив компаньона до общаги, он складировал его прямо в заблеванном плаще и ботинках на кровать, положил сверху шляпу с остатками харча и скромно удалился. В таком виде я и застал чуть позже, когда пришел, храпящего Уссена.

PS Усатый захарченный плащ и шляпа провалялись недели две под кроватью, из-за чего в комнате все это время стоял противный кисло-тухлый запах и Паркинсон постоянно возмущался, а все кто приходил в гости таращили глаза и зажимали нос. Потом Уссен все же постирал и почистил их.