Почти все, кого я знаю лично или понаслышке – торчки. Ну, или по крайней мере были таковыми в прошлом. Каждый непременно чем-нибудь закидывается либо ширяется, либо то и другое вместе. Иногда меня смущает в связи с этим, на что же надеется ГлавГосТорчКонтроль и подобные ему конторы –бой давно уже безнадежно просран, даже не начавшись. Хотя, если встать на точку зрения считающих оные конторы не торчеборческими, а чисто рекетирскими… Но что-то я отвлекся от темы и вступил в скользкие и неприятно пахнущие области. Лучше продолжу о чем собирался, заодно будет понятно, к чему была такая длинная телега.

Так вот, исключений из вышеупомянутой закономерности почти нет. Но все же они есть.
Один из немногих, кто не психоделит совсем и крайне нервничает, когда это делает кто-то рядом с ним – Люцифер. Заквасить он, конечно, может, и порой даже с удовольствием. Но не больше.( дальше.. )

Одно время репетиции "Кролика" проходили в подвале дома культуры Микояновского колбасоделательного завода, в районе улицы Талалихина. И вот, где-то ближе к 8 марта, выкушав по пути бутылку-другую бира, прихожу я на репетицию. На входе меня поражает дикое количество хемулей самого разного вида, в форме и в пиджаках. Меня пропустили внутрь только после того, как эпилептоидно обшмонали с ног до головы и сверили со списком, который, оказывается, подал им заблаговременно хозяин базы. Изрядно офигев от такого внимания, я спустился вниз, где выяснил причину повышенной хемулевости. Оказывается, сегодня в ДК в честь бабьего дня гуляет средневысший руководяще-менеджерский состав Микояновского завода. Посему нам настоятельно советовали сидеть тихо и свести к минимуму перемещения по зданию, лучше всего вообще из подвала не высовываться.

Но, разумеется, совсем не высовываться не получилось. Выпитое пиво настойчиво торкало в мочевой пузырь, и в перерыве репетиции я двинулся вверх по лестнице в сторону сортира. На уровне площадки между первым и вторым этажом моим глазам открылось значительное столпотворение потных тел в пиджаках и вечерних платьях, из центра которого доносились звуки борьбы, пыхтение и отрывистые бранные реплики, а вся периферия кучки, включая затесавшихся хемулей, активно гоношилась, пытаясь кого-то невидимого мне из этой сердцевины вытащить. Я остановился, не в силах пропустить такого шоу, и выяснил, что на моих глазах имела место насильственно прерванная хемулями и дамами драка между двумя колбасниками. Один из сражавшихся имел кавказскую внешность, другой- славянскую, последний отзывался на имя Славик. Дерущихся растащили и нейтрализовали, и вся толпа, дыша перегаром, потом и остатками парфюмного конденсата, двинулась мимо меня в сторону очка, балагуря и живо обсуждая инцидент, определенно добавивший к праздничной атмосфере немало веселья. Последним две блядовитого вида колбасницы вели под руки отличившегося в бою с враждебным кавказцем Славика. Последний сам уже идти почти не мог и только переставлял ноги, при этом одна из спутниц ласково-прокуренным хриплым голосом все время повторяла: "Славик, ты проблюйся! Проблюйся, Славик!".

Видя, что тусня пьяных мясников оккупирует очко и шансов конкурировать с ними у меня нет никаких, равно как и желания, я решил прежде выйти на улицу и совершить смок, пока колбасоводы проссутся, просрутся и проблюются. Я намеренно долго терзал бычок, чтобы дать им побольше шансов успеть все это сделать. Но они все равно не успели. Когда я вошел в дабл, то тут же увидел двух давешних колбасных дамочек, которые заботливо удерживали склонившегося над белым другом Славика. Тот мощно содрогался всем телом и издавал соответствующие харчекидательному процессу характерные звуки, в коротких перерывах ухитряясь отпускать матерные замечания в отношении своего противника и других, видимо неприятных ему в данный момент, партнеров по бизнесу. А одна из дамочек продолжала хрипло ворковать: "Славик, проблюйся! Тебе легче станет! Проблюйся, Славик!"

К тому моменту в моем пузыре разыгралась такая буря, что мне уже было в прямом смысле нассать на происходящее вокруг. Что я я с чувством большого облегчения и сделал в соседней кабинке. Славик тоже освободился от своего балласта и в сопровождении своих спутниц, продолжая извергать угрозы и ругательства, направился в банкетный зал. Ему и вправду очевидно полегчало.

Вернувшись в подвал, я рассказал об увиденном и все дружно поприкалывались, а кто-то очень удачно к месту вспомнил старую песню "Наутилуса" со словами:

Мясники выпили море пива,
Мясники слопали горы сала,
Мясники трахнули целый город-
И им этого мало, им этого мало.

Эта история имела очень забавное и неожиданное продолжение. Через пару месяцев я пошел с компанией в поход, и кто-то взял с собой в качестве эквивалента тушенки мясные консервы производства все того же Микояновского завода, как говорят, в ассортименте. Там были и сердце в какой-то заливке, и печень, и куриное мясо, и еще какая-то хрень. Увидев на привале банки и прочитав надпись, я выдал жутчайшую продолжительную гиперуретру и поведал недоумевающим спутникам историю про банкет в ДК и Славика. После этого консервы получили собственные названия типа "Сердце Славика в собственном харче", "Печень Славика ", "Почки Славика" и в таком духе. И, хотя мы тогда все эти Славиковы сердца, циррозные печенки и прочие органы съели и даже нашли довольно вкусными, больше я консервов и колбас производства этого комбината старался не покупать, поскольку каждый раз, когда я собираюсь откусить кусок, мне слышится знакомое "Славик, проблюйся!"

Некогда очень давно, можно сказать, в незапамятные времена, Усатый и Паркинсон жили не в отдельной каморке. Вместе с ними в жизненное пространство площадью метров в двадцать были внедрены Чебурашка, который потом утонул при загадочных обстоятельствах в Новодевичьем пруду, и Павлик Коммунист. А я в этой их каморке частенько бомжевал на катафалке, представляющем собою проваленный до пружин узкий диванчик, поставленный на стулья. Кроме меня, иногда на проволочной кровати у входа бомжевал Люцифер, в основном когда после пьянки не решался ехать домой. Еще с нами жили в большом количестве тараканы и мыши, причем последние ночами скакали по всей комнате, грызли все что грызется и гремели всем чем гремится, чем вызывали тотальное недовольство всех остальных жильцов (кроме тараканов, которым все было по фигу) и провоцировали карательные спецмероприятия в свой адрес. Так что компания у нас была многочисленная и не лишенная веселости. Я в то время еще не был таким цивильным как теперь, почти ежедневно закидывался свининой или соколами, да еще и добавлял сверху какой-нибудь заливки, так что Усатому с Паркинсоном порой приходилось порой тащить меня бесчувственного из кухни через весь коридор в комнату под горестно-соболезнующими взглядами всех соседей. Но это отдельная история.

Так вот, народу у нас в комнате было, как я сказал, много, и почти весь народ был понтовый, даже мыши и тараканы, с известными, понятно, оговорками. А вот Коммунист был какой-то гнилой. Западлистый. Он и кликон свой не просто так получил - на первом курсе хотел вступить в КПСС из карьерных соображений, в то время это было еще актуально. И ухмылка у него на физиономии была какая-то подловатая все время. Не зря он потом подался в гинекологи. Еще Коммунист слыл великим обжорой- действительно, пожрать он любил и делал это всегда с видимым наслаждением, сопровождая процесс громким чавканьем и бульканьем. Вот об этом Коммунисте и пойдет речь.

Однажды Паркинсон подобрал на кухне у бачков с мусором какого-то помоечного тощего котенка и притащил зачем-то к нам в комнату. Мы его приютили, накормили, после чего котенок свалил восвояси, но с тех пор периодически повадился к нам в комнату захаживать на халявное угощение, и мы к нему, можно сказать, привыкли, привязались и даже стали считать еще одним жильцом. Он иногда ночевал у нас, устроившись где-нибудь у меня в ногах на катафалке, а утром, потянувшись, отправлялся на кухню рыться в помойном бачке. Таким образом мы с ним вроде как уравнялись в правах бомжевания. Усатый с Паркинсоном все надеялись, что котенок подрастет и поможет нам в полицейских мероприятиях против мышиного народа. Но этим планам не суждено было сбыться.

Как-то раз котенок пришел к нам сильно брейком, его задние лапы заплетались, а хвост норовил оказаться впереди головы. Народ сначала прикололся - дескать, котенок решил наподобие меня закинуться колесами. Но когда через сутки он не отошел, тут уж все поняли, что дело нешуточное. Наверное, его кто-нибудь сильно ударил по башке или же он по дури сам нажрался какой-нибудь гадости, спрыснутой дихлофосом. Все зверя искренне жалели, кормили и смотрели, чтобы с ним чего-нибудь снова не приключилось в таком состоянии. Кроме, как оказалось, Коммуниста.

Однажды вечером мы вышли в кухню - кто покурить, кто чайник поставить,- а когда вернулись, увидели довольную улыбающуюся харю Коммуниста, который этаким официальным партийно-правительственным тоном с плохо скрываемым удовлетворением сообщил, что котенок вышел погулять в открытое окно и не вернулся. Была у него, котенка, действительно такая привычка - выходить и прогуливаться по карнизу восьмого этажа, которая в здоровом состоянии ему ничем особенно не грозила. Когда котенок сделался неврологически дефектным, мы ему такие прогулки, понятное дело, запретили. А Коммунист проявил гнилой либерализм и, когда страдалец кое-как запрыгнул на подоконник, с ухмылкой открыл окно под предлогом проветривания помещения перед сном. В полном соответствии с традициями своей партии.

Мы побежали вниз, на улицу. Разумеется, чуда не случилось, труп котенка нашелся аккурат под нашим окном. Котенка похоронили, Коммунисту не сказали ни слова, объявив ему бойкот. И стали думать, какой бы не менее подлой местью ему за такое деяние отомстить.

Сначала я предлагал потихоньку травить Коммуниста капельной "галочкой" (кто не в курсе, "галочкой" на психиатрическом жаргоне именуют галоперидол, сильнейший нейролептик, которым лечат продвинутых шизофреников; у обычных же людей, не удостоившихся этого божьего дара, сей препарат вызывает состояние, напоминающее таковое после неслабого удара осиновым поленом по башке, только более долгое и тягостное), подмешивая ее в чай, до которого Коммунист был весьма охоч, в возрастающих дозах. Но то ли "галочки" было жалко (я ее сам в то время принимал, поскольку считался дурачком и Папа Карло, мой психиатр, ее регулярно мне выписывал), то ли еще из каких-то соображений этот план был отодвинут в сторону. Вместо "галочки" мы взяли у Стугероныча банку лабораторного фенолфталеина (опять же необходимое для не искушенных в фармакологии пояснение: фенолфталеин под названием "пурген" раньше применялся как сильное слабительное, возможно, кто-то его еще помнит, хотя бы по анекдотам) и вечером сыпанули в коммунистическую банку со сметаной, не жмотничая, ложки три (то есть раз в пятьдесят больше обычной слабительной дозы).

Мы проследили, как Коммунист с утра, навернувши полбанки сметаны, сыто облизнулся, выпил огромную кружку чаю и побежал на занятия - в этот день у него был патан (патологическая анатомия) рядом с общагой. Дальнейшее известно по рассказам его одногруппников, аккуратно выуженных Паркинсоном. Сначала весь поток собрался на лекцию в аудитории. Коммуняка, как обычно, уселся в центре зала, чтобы лектор его мог видеть. Но не прошло и десяти минут после начала, как в зале возникла ограниченная суматоха- это Коммунист из середины ряда в великой спешке ломился к выходу, так что лектору пришлось даже остановиться и подождать, пока суматоха уляжется. Минут через двадцать побледневший Коммунист вновь появился в зале, примостившись на первом ряду с краю, но ненадолго. Только присевши и приготовившись записывать ценные лекторские сентенции, он принужден был вскочить и в не меньшей спешке вновь покинуть аудиторию. В перерыве он пожаловался заинтригованным одногруппникам на кишечное расстройство - все решили, что он в общаге перехватил какой-нибудь тухлой жрачки, и выразили Коммунисту сочувствие. После перерыва Коммунист, полагая свое состояние стабилизировавшимся, предпринял еще одну попытку приобщения к науке патанатомии и снова уселся в середине ряда, но, как выяснилось, напрасно. Едва лекция началась, как ограниченный дизордер в области коммунистической дислокации повторился. Лектор на сей раз не ограничился дипломатичной паузой и категорически потребовал от Коммуниста покинуть аудиторию и не возвращаться в нее до окончания лекции. Думаю, Коммунист в глубине души был рад это требование выполнить.

У Паркинсона в этот день занятий то ли не было совсем, то ли они начинались поздно, то ли он решил на них забить, поэтому он остался в общаге и дрых. Сей процесс был прерван вторжением Коммуниста- первое, что он сделал, войдя в комнату - подошел к холодильнику и быстро, в три глотка, дожрал оставшуюся сметану. После чего переоделся в домашнюю одежду и завалился на свою кровать, погрузившись в чтение какой-то своей обычной советской фантастики. В относительном покое прошло минут двадцать. Затем Коммуняка резко вскочил, отбросив книжку, и стал судорожно искать под кроватью свои тапочки. Но, видимо, времени было совсем в обрез- тапочки он так и не нашел и, прихватив рулон сральной бумаги, гигантскими шагами босиком ломанулся в сторону очка. Санитарное состояние которого, особенно в части пола, было далеко не идеальным.

В общем, Паркинсон затрахался через некоторое время считать коммунистические ходки до очка и обратно. Правда, все последующие были менее экстремальными, с тапочками. Финал диарейной эпопеи застали и мы с Усатым, немало повеселившись. Истощив к вечеру весь свой месячный запас говна и порядком притомившись, Коммунист успокоился и заснул. Кажется, он так и не понял причин случившейся с ним оказии, во всяком случае, сметана у него явно не вызвала никаких подозрений. А мы посчитали котенка-мученика отмщенным и тоже успокоились, правда, молчаливый бойкот Коммуняки продолжился вплоть до расселения комнаты, которое случилось месяца через три.

Все началось с того, что у Недотыкомки умер отец.

Как обычно, она попросила меня помочь на похоронах. Я, как обычно, не смог отказаться и помог. Недотыкомка, опять же как обычно в подобных случаях, в качестве благодарности подарила мне бутылку водки. Дело было на концерте, в смысле, она ее туда принесла и сунула мне. Я оставил презент у хемуля, а сразу после концерта предложил Анечке, Проходимцу и компании ее раздавить, заодно помянув кикиморского папана. Что все с готовностью и сделали прямо около клуба на газоне.

Водка, как обычно, оказалась паленой, и пить ее пожелали не все. Из-за этого самые большие порции достались мне и Проходимцу, который не смог отказаться от халявного пойла. Пока мы шли до метро, Проходимец сделался настолько мутным, что Анечка выразила сомнение в его транспортабельности и попросила меня на одну ночь вписать страдальца к себе. Я немного загрузился, прикидывая, где я это чудо размещу, но все же не смог отказать, и мы поехали ко мне на флэт. По прибытии оно (чудо) рухнуло на катафалк с барахлом и выключилось. Мне было тоже хреновато, но я держался значительно бодрее- настолько, что занялся перетусовкой купленных с утра пакетов.

Дело в том, что накануне я получил зарплату, зашел в магазин и серьезно затарился целлофановыми пакетами для разных хозяйственных нужд. Я купил 100 пакетов по 50 копеек, 40 пакетов по рублю, 20 пакетов по два рубля, 10 по три, пять пакетов по пять рублей и один, самый большой, за червонец. Немного повозившись со всем этим добром, я все же решил отложить окончательную разборку на потом и, наскоро постелившись, тоже завалился спать.

Утро выдалось для Проходимца не менее тяжелым, чем вечер накануне. Совершив несколько отчаянных попыток, он все же встал, привел себя в относительный порядок и в бледно-зеленом состоянии выдвинулся на работу. Мне тоже надо было по каким-то делам в центр, и я поехал с ним на метро.

Вагонная качка, духота и традиционная дикая утренняя толчея на моей ветке сразу же свели на нет все достижения Проходимца в его стоической борьбе с последствиями алкогольного отравления. Уже через одну станцию он вновь утратил едва обретенную способность стоять на ногах и обмяк, но, удерживаемый напирающими пассажирами, оставался в вертикальном положении. Еще через перегон я увидел, что его кадык судорожно дергается вверх-вниз, и услышал прерываемое подступающими булькающее-клокочущими звуками отчаянное «дай мне пакет, скорее!».

Надо признаться, что залезть в сумку, а тем более что-то там искать в вагоне метро в утренний час «пик»- задача на грани выполнимого. Но я все же справился с ней. Однако моя проникшая в бурсу магну рука не смогла ухватить ничего, кроме самого большого мажорского пакета за десять рублей. Особого времени для поисков не было- глядя на отчаянные попытки Проходимца из последних сил удержать регургитационную волну, я, решительно откинув с сердца душившую жабу, протянул ему мегапакет. Куда он немедленно и прохарчился. Стоявшие рядом пассажиры даже не успели (да и не смогли бы) хоть немного отодвинуться и лишь брезгливо морщились и обреченно вздыхали. Но, наверное, все же были в душе мне очень благодарны за то, что я не оказался ни тормозом, ни жмотом.

Откидавшись, Проходимец почувствовал себя несколько лучше, и дальнейший путь был не столь тягостен. Пакет с харчом он зачем-то забрал с собой. Меня все подмывало спросить, уж не собирается ли он предъявить его начальству на работе в качестве оправдательного вещдока на случай опоздания, но, глядя на его несчастную физиономию, я, будучи индивидом жалостливым и сострадательным, не решился.

А Недотыкомке я объявил общественное порицание и про себя порадовался тому, что отцов у людей больше одного, как правило, не бывает.

Необходимый P.S. После публикации этой истории оказалось, что некоторые действующие лица немало напряглись и принялись, через моего литературного агента, категорически порицать меня, настаивать на собственном неучастии в этой истории и всячески склонять к необходимости замазать запись той или иной субстанцией. Поскольку я, как всем известно, миролюбив и не люблю никого напрягать, во избежание дисфории решил изменить некоторые имена. Но замазать былое, уж извините, не могу никак. Былое, как говорится, не растворить даже в клее "Момент", не говоря уж об этиловом спирте.

Когда я только поступил учиться на 1 курс в мединститут, мои школьные друзья очень интересовались всеми деталями моей учебы. Особенно любопытствовал Кот, ему, наверное, анатомичка и все связанное с этим заведением представлялось этакой гнило-романтической экзотикой- расчлененные трупы, разбросанные на столах части тел, копающиеся в кишках студенты и далее в таком духе. Когда же я сдуру рассказал ему про детали изучения анатомии репродуктивной системы, интерес его возрос необычайно, и Кот пристал ко мне с навязчивой просьбой: принеси да принеси ему из анатомички мужской половой орган. Я долго отнекивался и отмазывался, но Кот не унимался, и в конце концов, чтобы только он отстал, я пообещал ему, что притащу на время. Кот обрадовался и стал ждать.

Надо сказать, что технически спереть какую-нибудь мелочь из анатомички на тот момент никаких проблем не составляло, не знаю как сейчас. Но только приготовленных препаратов наружных мужских половых органов почему-то было мало- наверное, преподаватели предполагали, что студенты вполне могут обойтись без консервированных хуев и изучать анатомию предмета на себе, а студентки- на соответствующих объектах своих дружков-приятелей (термин «бойфренд» в те далекие годы был еще не в ходу). Зато было очень много препаратов яичек вместе с семенными канатиками, одно из которых и потихоньку и умыкнул, положил в пакет и повез домой

Когда я заявился с подарком к Коту, тот был изрядно уквашен, что вообще-то случалось с ним нередко. Кот подгону сильно обрадовался, схватил препарат, стал с ним играть, подкидывать в воздух и ловить, хватать за семенной канатик и раскручивать его вокруг себя и творить всякие иные непотребства, разве что только не облизывал многострадальное яичко и не менее многострадальный канатик. Так он забавлялся весь вечер, периодически дозаправляясь бухлом, и, когда лег спать, положил яйцо рядом с собой на подушку.

Утром Кот проснулся в состоянии жестокого похмелья, открыл мутный глаз и первым визуальным образом, которым встретил его окружающий мир, было злополучное яйцо, ссохшееся и воняющее формалином. Надо сказать, что Коту в трезвом состоянии свойственна изрядная брезгливость, не говоря уже про похмельное. Вспомнив вчерашнее в мелочах, Кот издал громогласное страдальческое «мяу!», подскочил на кровати, трясущимися руками схватил яичко за канатик, затем, превознемогая подкатывающие рвотные позывы и грмасничая, осторожно донес до окна и выкинул в открытую форточку, после чего немедленно прохарчился в раковину.

Больше он меня не просил ничего принести из анатомички, да и интерес к теме у Кота ощутимо уменьшился.

Как-то раз ко мне домой занесло из Сибири двух девиц вместе с котом. Навели их на меня друзья из Красноярска. Одна девица была из Якутска, я так и не понял, было в ней что-то якутское или нет. Была она вполне в моем тогдашнем вкусе- толстенькая, кругленькая, филейная, то есть с толстой мясистой жопой. Другая была хрен знает откуда, вроде как из Красноярска, полная противоположность первой- длинная как жердь, с лошадиной мордой и сильно блядскими повадками. Паркинсон сразу как увидел ее, так и обозвал Сибирской Лошадью. Этой Лошади принадлежал и кот, это был настоящий кот, правда, кастрированный, то есть кот класса «замполито», а не мой школьный друг, у которого такой кликон. Кота звали Томас и Лошадь потом его у меня оставила насовсем. Томас прожил лет пять и только недавно, года с полтора, издох, причем его засохшее дерьмо и всякие заначки протухшей рыбы, в отношении которых он был великий умелец, мы с Птиченькой продолжаем с известной периодичностью находить и поныне.

Так вот, как только эти две гирлы прибыли в Москву со своим котом, так сразу вписались на бомжовку ко мне. В честь прибытия организовался легкий поквас, на котором заодно присутствовали Судак и Паркинсон, которые, оценив общую диспозицию и перспективы, почли за благо поскорее свалить, напоследок сообщив мне конфиденциально, что девицы стремные. Я не внял их предупреждению, за что и поплатился. Как только они свалили, мы с гирлами пошли за догоном, купили какое-то приторное липкое пойло с химическим вкусом, которое называлось «Барский сад». Пойло оказалось классической маргинальной версией бабоукладчика- это я вскоре понял по изменению поведения девиц и специфическому дрейфу эмоциональной атмосферы от абстрактной эротичности к прикладной. Поскольку якутская девица была вполне себе ничего, а экзотичность происхождения еще дополнительно повышала ее привлекательность для меня, я был совершенно не против такого развития событий. Поквас перешел в чаепитие с клубничным вареньем, коего была выставлена на каличный табурет, который у меня в комнате выполняет функцию чайного сервировочного столика, целая литровая банка. Напившись чаю и нахомячившись варенья, мы решили, что время позднее и пора бы уже на боковую. Расположив длинномерную Лошадь на основном диване, а более компактную якутку на коротком диванчике, сам я примостился на куче тряпья на полу среди сумок с бутылками и кассетами. Лошадь вроде как закемарила, а якутская гирла стала недвусмысленно флиртовать со мной, что закончилось моим перемещением на короткий диванчик. Только мы начали фрейдить, как проснулась (или сделала вид что проснулась) Лошадь и в резких выражениях стала высказывать свою обиду по поводу того, что я не обращаю на нее внимания и ее не пригласили участвовать в фрейдистских игрищах. Завязалась словесная перепалка, вскоре центральным объектом лошадиного недовольства стала ее подружка. Страсти закипали, эмоциональный накал и заодно громкость диспута значительно возросли, так что даже проснулась в соседней комнате моя глуховатая маман и сперва спросонья не сообразила, в чем дело. А когда сообразила, было поздно, бурное выяснение отношений шло уже вовсю. В ход пошло варенье- Лошадь просто-напросто кинула в нас банку целиком, но попала в стену, банка разбилась и варенье вперемешку со стеклами оказалось на лошадиной же постели. Каким-то образом я, а потом и якутская гирла, тоже оказались там, вступив в рукопашное единоборство с Лошадью, которая в полном соответствии с моделью поведения своего биологического вида уворачивалась, кусалась и лягалась, а мы ее пытались поймать и то ли взнуздать, то ли оседлать- как получится. В итоге все порезались стеклами и измазались с ног до головы (включая, разумеется, гениталии) в клубничном варенье и в крови, вытекавшей из порезов. Все это происходило в темноте и сопровождалось истошными воплями и визгами, естественно, не без матерного компонента. Проснувшаяся окончательно мамаша имела сомнительное удовольствие прослушать весь этот звуковой спектакль до самого конца, когда мы, устав, прекратили сражение и расползлись по постелям. Фрейдистские перспективы, само собой, больше не всплывали, вместо этого все пытались оттереться от варенья и собрать в одно место осколки, что удалось сделать частично.

Наутро, наскоро приняв душ (не побрезговав даже моей засранной до невозможности ванной), гирлы куда-то свалили, а вернувшаяся с работы мамаша, зайдя ко мне и увидев весь кавардак в комнате и огромное липкое бурое пятно на стене, сказала только: «Да, Ваня, гирлы твои- бляди, а ты- алкан!»

Якутская гирла, к моему сожалению, скоро уехала обратно в свою Якутию, мы даже не успели толком нафрейдиться как-следует. А лошадь переселилась к Борисычу, не к тому который Помидорыч, а который осквернил Сьяны, и умудрилась вывести его из себя тем, что намочила каким-то образом паркет в комнате, отчего он куполообразно вздулся раком и пришел в нормальное состояние только через месяц. Некоторое время она тусовалась где-то в Москве, вероятно, снималась на Тверской или еще где-нибудь, периодически мне звонила и начинала грузить всякой хуйней, раза два заезжала в гости, а потом исчезла в неизвестном направлении. Томас же, как я говорил, остался у меня на память об этой компании, привык и прожил пусть не очень долго, но, надеюсь, не очень уж и несчастливо. По крайней мере, срать где попало и заначивать в укромных местах всякую снедь с последующей амнезией и протуханием последней ему никто не мешал.

В усато-паркинсонической комнате, где был мой сексодром и где я часто бомжевал на правах паразита, было до хренища тараканов. Причем они не просто обитали, а находились под особенным покровительством Усатого, который по причине наличия усов и общей панкушности поведения, особенно в плане особой непосредственности и простоты в наведении срача и любви пожрать, считался Верховным Тараканом и относился к своим подданным лояльно, если не заботливо. В моем подчинении находились мухи как грязные, нудные и приставучие создания, питающиеся говном, а под юрисдикцию Паркинсона попали западлистые, скрытные и кровососущие клопы- к счастью, их у нас почти не было, видать, Паркинсон правил своим народом жестче чем товарищ Сталин или Пол Пот- своими.

Так вот, усатых тараканов у нас всегда было особенно много и вели себя они достаточно бескомплексно- жрали все подряд и срали где придется, даже умудрились засрать какие-то усатые книжки, по поводу чего тот обиделся на свой народ. Сначала мы пытались как-то легализовать усатую популяцию и стали их ловить и помечать зеленкой, чтобы отличать своих от пришлых. Был дан срок для такой принудительно-добровольной регистрации, после которого все тараканы без зеленой отметки на спине считались чужими и подлежали уничтожению. Кампания оказалась, однако, малоэффективной- тараканы в полном соответствии с характером своего повелителя проявили редкую неорганизованность и похуистичность и никак не желали регистрироваться, поэтому после даты «Х» усатых с зелеными метками нам почти не встречалось. Паркинсон был весьма недоволен тем, как расплодился усатый народ, да и меня они изрядно доставали. Поэтому была задумана и осуществлена в отсутствие Усатого коварная акция, призванная путем откровенного геноцида уменьшить популяцию тараканов в нашей берлоге.

Мы знали, что основная масса усатых живет в посудном шкафу, в разных его щелях и ящиках, и кормится там же гнилой картошкой и тухлым луком, хранившимися в нижнем отсеке шкафа. Дождавшись, когда Уссен свалит куда-то, мы приступили к операции. Сначала мы очень аккуратно, стараясь не греметь и не пугать постояльцев, вынули из шкафа всю посуду. Потом осторожно вынесли шкаф в общажный коридор, вооружились палками и стали громко стучать по стенкам и хлопать дверцами. Тут же из шкафа во все стороны ломанулось огромное количество испуганных усатых, а мы с Паркинсоном с торжествующими воплями скакали вокруг шкафа и топтали их ногами. Зрелище было еще то. В завершении мы открыли нижний отсек, где пряталась основная масса тараканов, и аналогичным образом опустошили его. Потом Паркинсон залил щели концентрированной уксусной кислотой- это было единственное, что нашлось ядовитого в комнате- и закрыл дверцы в расчете на эффект газенвагена. Весь пол на метр вокруг шкафа был сплошь испачкан раздавленными тараканами, наверное, не уцелел ни один. Я полагаю, что таким механическим путем мы перебили их никак не меньше тысячи особей.

Пока мы отдыхали после бойни, вернулся Усатый и увидел все это зрелище в полной красе. Рожа его тут же приняла страдальческое выражение, а словесная реакция была примерно такой: «Суки! На фига тараканов били?! Уи-и-и-и-и…» Наверное, жалел свой народ, который постигла такая незавидная доля. А усатых в комнате после нашей акции варварского геноцида и правда резко поубавилось на довольно долгое время. Потом они, при благосклонном отношении Верховного Усатого, расплодились снова.

Не только Усатый умел кидать высокоартистичные харчи. Иногда это случалось и с другими. Вот раз, например, Шишкин наблевал в ящик письменного стола Ржавого, после чего спокойно задвинул ящик на место и пошел домой. Когда Ржавый на следующий день сел заниматься и открыл ящик, то очень возмутился и даже не разговаривал несколько дней с Шишкиным.

Очень виртуозный харч нам совершенно случайно удалось подсмотреть в исполнении Стугероныча. Было уже совсем поздно, и перед сном мне зачем-то понадобилось выйти в коридор, наверное, по малой нужде (разумеется, я не собирался ее справлять прямо в коридоре, я даже в сильно нетрезвом или удолбанном виде всегда старался доносить все виды грузов до очка). За мной вырулил Усатый, не успели мы сделать шагу, как раздался страшный грохот и топот. Обернувшись, мы увидели Стугероныча, несущегося что есть мочи по коридору в направлении дабла в рваных тапочках на босу ногу. В качестве единственной детали одежды на нем присутствовали довольно несвежие трусы семейного фасона в цветочек, которые он придерживал по причине слабости резинки одной рукой. Стугероныч в таком виде был поразительно похож на Волка из первых серий «Ну, погоди», даже движения были один в один. Пронесшись мимо нас, он на скорости проследовал дальше, но на повороте к сортиру, видно, не справился с управлением и со всего размаху врезался в стенку, которой заканчивался коридор. В момент удара Стугероныч отпустил руку, придерживающую резинку, намереваясь, вероятно, смягчить столкновение, и трусы тут же упали на пол, обнажив внушительную стугеронычеву задницу. Тут же из глотки его вылетела изрядная порция харчовых масс и, врезавшись в стену, расплылась стекая вниз к полу. А сам Стугероныч голой жопой плюхнулся рикошетом на пол в лужу, образовавшуюся из вытекшей из гирловского сортира сомнительной чистоты воды, и некоторое время бессмысленным мутным взглядом созерцал медленно стекающие по стене ручейки собственного харча.

Как выяснилось, мы с Усатым были не единственными зрителями этого экстравагантного номера. На шум из кухни выглянули соседки, что-то там готовившие, и имели счастливую возможность насладиться зрелищем «от» и «до», заодно убедившись, что не только в нашей комнате живут такие уроды как мы с Усатым. А харч этот был записан в летопись под собственным именем «Ну, Погоди!».

Это был самый продолжительный и богатый харч-перфоманс в исполнении Усатого из тех, которые мне посчастливилось лицезреть. Правда, был еще феерический харч под названием «Красные трусы», исполненный им на сельхозработах, когда раздетого до красных трусов Усатого уквашенные компаньоны таскали по колхозному бараку на физкультурном мате, а он периодически поднимал голову и блевал направо или налево, а потом заснул в луже собственного харча где-то в углу под стопкой этих самых матов. Но я это шоу, к сожалению, не видел, приходилось только много слышать о нем.

В этот раз все начиналось аскетически просто и незатейливо. От безделья к вечеру в нашей компании выкристаллизовалось отчетливое желание заквасить. Времена были в отношении спиртного напряженные, напитки были незатейливые и всегда в дефиците. Поэтому для мероприятия были предоставлены две бутылки хреновой водки из чьих-то запасов и скудный жрач. Паркинсон, отличавшийся всегда псевдоэстетскими закосами, заявил, что просто так водку пить не будет, и сварганил из половины бутылки какое-то ультрастремное пойло, смешав ее с сахарным сиропом, лимонными корками и какими-то специями. Приступили к делу мы рано, часов в шесть. Мы с Уссеном и Стугеронычем пили воняющую ацетоново-керосиновой смесью водку, а Паркинсон малыми глотками тянул свой ужасный микст. Вскоре его захотел попробовать и Усатый- вероятно, это была с его стороны большая ошибка. В это время по телевизору шел футбольный матч, и спустя некоторое время по громкому истошному крику обычно стеснительного и сдержанного Усатого «Пиздец, нам гол забили, суки!» мы поняли, что нужная кондиция близка, и настроились на близкое шоу. Усатый, однако, не торопился, он попивал водочку малыми порциями, толкал срывающимся голосом всевозможные тосты, касающиеся российского футбола и его великих перспектив, и всячески демонстрировал бодрость духа. Неоднократно он складывал из пальцев фигу, тыкал ею кому-нибудь из нас под нос и, захлебываясь от эмоций, кричал: «Вы думаете, я сейчас харч кину? Вот вам! Видели? Видели? Во я кину!». Мы, разумеется, не сомневались, что он кинет, и не ошиблись. После очередного возгласа «Видели, видели?!» Уссен побледнел, схватил только что опустошенный стакан и выдал небольшую порцию харча прямо в него. После чего как ни в чем не бывало продолжал смотреть футбол и переживать за исход матча. Матч, однако, складывался неблагоприятно для команды, на стороне которой были усатые симпатии (я уж не помню, кто там с кем играл), в связи с чем Усатый регулярно выдавал матерные восклицания и очень расстраивался, что побуждало его постоянно наливать себе из стремительно пустеющей бутылки в новый стакан (захарченный он поставил в сторону). Мы все не сговариваясь отказались от своей доли спиртного в пользу Усатого и только смотрели за развитием событий. Матч кончился с разгромным счетом, огорченный Усатый толкнул короткий гневный митинг, самым нелицеприятным образом охарактеризовав всех виновных в таком плачевном исходе, и допил водку. Не успел последний глоток пойла пройти через пищевод и опуститься в желудок, как столкнулся с мощным встречным движением и был вынужден повернуть назад. Новый харчовый выброс шлепнулся снова в стакан, но не поместился в нем и растекся по столу. Усатый блаженно улыбнулся, икнул и вновь выдал: «Видели? Видели? Во я кину!», после чего обмяк на стуле и затих. Стугероныч понес посуду на кухню, чтобы вымыть, и разложил ее в обе раковины. Вернувшись за новой партией, он застал Усатого, засунувшего голову в посудный шкаф и совершавшего судорожные рвотные движения. Харча пока еще он исторгнуть не успел, поэтому Стугроныч схватил его, как котенка, за шкирку и быстрее потащил в кухню, где в это время находились и мы с Паркинсоном и пытались вести неторопливую светскую беседу с соседями по общаге. Беседа была нарушена появлением Уссена, безвольно висящего в мощной Стугеронычевой длани; дотащив того до раковины, Стугероныч другой рукой спешно выгреб из нее всю посуду и наконец позволил Усатому отметаться. При этом Усатый сжимал в левой руке недоеденную селедку, когда фонтан иссяк, он с превеликой злостью и обидой посмотрел на нее, воскликнул: «Тьфу, сука! Вот из за тебя все!» и запустил селедку в мусорный бачок. Онемевшие соседи и (преимущественно) соседки наблюдали эту сцену от и до, после чего и без того плохая репутация нашей комнаты испортилась окончательно и безнадежно.

Проблевавшийся Усатый был отведен в комнату, усажен на диван; на некоторое время он утихомирился и даже видимо протрезвел. Тем временем Паркинсон закатил скандал по поводу заблеванных Усатым стаканов, которые Стугероныч отнес на кухню и вымыл, так что стало невозможно определить, какие из стаканов подверглись осквернению, а какие нет. Успокоился он только после того, как отправил на всякий случай в окно все наши стаканы, заявив, что все они под несмываемым подозрением и реабилитации не подлежат. После этого мы сели пить чай, и даже Усатый присоединился к нам. В этом была его вторая ошибка за Вечер.

За чаем Стунероныч вспомнил, как однажды, изрядно уквасившись, прошел босиком по всему Садовому кольцу. Разумеется, этот подвиг тут же решено было повторить, причем больше всех и громче всех выражал свое желание участвовать в проекте Уссен. Поскольку на улице стояла середина апреля и земля была еще довольно холодная, я скромно отмалчивался, не собираясь присоединяться из за свойственных мне традиционных хронических расстройств микроциркуляции в конечностях, не купируемых такими незначительными дозами алкоголя, как принятая только что. Паркинсон, совсем недавно избавившийся от горячей любви к Хатха-йоге, также выразил желание поучаствовать в алкогольном марше уродов.

Сказано-сделано. Паркинсон и Стугероныч разулись и потащили Усатого на улицу. Тот почему-то разуваться не пожелал и неожиданно резко остыл к проекту, так что его пришлось уговаривать, и Усатый все же выдвинулся, хоть и обутый. А я, чувствуя изрядное утомление и внутренний шторм, тем временем разложил на полу между усатой и паркинсонической кроватями свой катафалк (тогда еще у меня не было сексодрома) и вознамерился отойти в царство Морфея. Сделать это беспроблемно мне помешал внезапный топот, грохот и крики в коридоре, открылась дверь, что-то упало. В проеме между шкафами возник Стугероныч, тащащий усатого под мышки. Оказалось, они с Паркинсоном сделали попытку все же разуть Усатого на лестнице, в результате которой тот потерял жалкие остатки адекватности и стал нести явную чушь, а в двигательном плане сделался и вовсе несостоятелен, так что пришлось волоком тащить его обратно в комнату, хорошо хоть недалеко ушли. Стугероныч водрузил Уссена на его кровать и отошел в сторонку. Внезапно внутри у Усатого забулькало, он проворно развернулся на кровати поперек, задрав ноги на спинку и опустив башку вниз до пола. Раздался истошный паркинсонический крик: «Таз, таз скорее!» и спокойный бас Стугероныча: «Поздно!». Было действительно поздно, Усатый дернулся и по полу разлилась огромная вонючая лужа блевотины, в которой плавали остатки селедки. Уссен подобно насосу конвульсивно исторг из своего чрева еще несколько партий харча, причем брызги попали даже мне на морду, поскольку все это было совсем рядом. «А вот и харч!»- радостно констатировал я и вырубился. Усатый, как выяснилось, откидавшись, также задремал мордой в собственной харчовой луже, а Стугероныч с Паркинсоном все же отправились в свою босопешую прогулку, ограничившись вместо Садового кольца небольшим кругом по Малой Пироговке до кинотеатра «Спорт» и обратно уже по Большой. По дороге они встретили алкоголика, засунувшего башку в мусорный бак и кидающего туда харч, очень порадовались и приветствовали его громкими криками. Вернувшись, они немного потусовались в кухне и пошли спать.

Но перфоманс на этом еще не кончился. Наутро Усатый, мучимый бессонницей и головной болью, проснулся рано и обнаружил себя сплошь в липкой засохшей кисло пахнущей харчовой массе. Издав громкое скорбное «Уи-и-и-и…», он встал и в компании с Паркинсоном, которому тоже не спалось, отправился в душ на первый этаж отмываться. Но, видимо, еще много поганого ацетальдегида плавало у Усатого в венах, поскольку он почти сразу же возобновил харчекидание. Первый утренний харч он кинул в лифте, затопив весь пол, так что Паркинсону пришлось остановить кабину между этажами и дожидаться завершения процесса. Спустившись все же в душ, Усатый разделся с горем пополам и встал в кабинку. Душ в то время в общаге был класса унисекс, в смысле смешанный для М и Ж, пользовался тот, кто займет первым, либо очередь устанавливалась по договоренности. Поэтому вскоре на пороге душевой появилась какая-то девица, намеревавшаяся осуществить пораньше гигиенические процедуры и полагавшая, что душевая свободна. Увидев голую жопу Усатого, она смутилась и вознамерилась покинуть душевую, но не успела. Усатый развернулся, сверкнул гениталиями и, немного склонившись и держась за стенку, изверг мощнейший фонтан харча под ноги девице, которая в великом смущении и панике немедленно ретировалась.

Этим грандиозным финальным аккордом длившийся почти десять часов харч-марафон завершился. Разумеется, вернувшийся из душа Усатый на занятия не пошел, а залег дометаболизировать скопившийся ацетальдегид всеми силами своей ущербной печени. Одногруппника, зашедшего за ним, он просил передать, что якобы отравился тухлой тушенкой и поэтому идти учиться не может. Остатки харча с пола и своей кровати он смог убрать только к вечеру, немного придя в себя.

В нашей общажной комнате постоянно происходили разные смешные истории и происшествия. Было такое время, когда Паркинсон, купив книжку про хатха-йогу, на некоторый период увлекся этим учением, и это принесло нам с Усатым большие неудобства. Во-первых, он перестал жрать нормальную человеческую пищу, вместо этого проращивал какие-то зерна в лотке и делал из них омерзительно пахнущую кислятиной кашу, так что даже я не решился попробовать это блюдо, не говоря об Усатом. Еще он варил суп из морской капусты и прочей нечисти, на который было тошно даже смотреть. Вместо чая пил воду или какие-то травяные настои, даже с кофе завязал. Все это было плохо, поскольку мы лишились возможности кальмарить у него еду, особенно расстраивался по этой причине Усатый. Но это было еще не самое трагичное. Паркинсон стал практиковать принятые в хатха-йоге разнообразные методы очищения тела, например, с громким фырканьем промывал нос из маленького жестяного чайничка, на носик которого надел зачем-то резиновую соску. А еще каждое утро вставал часов в шесть и выпивал литра два воды натощак. Потом он доставал из-под кровати специально заведенный тазик и кидал в него харч выпитой водой- это считалось промыванием желудка. В итоге мы с Уссеном в великой дисфории просыпались каждый раз в полседьмого от соответствующих громких звуков и больше не могли заснуть. Усатый делал дисфоричную рожу и возмущался:

-Вот, что за придурок- встает с утра, чтобы кидать харч! Просыпаться под такие звуки! Уи-и-и-и..
-Усатый, уж чья бы корова мычала!..- не выдерживаю я.
-Ну так я кидаю харч естественный, а он- противоестественный!- тут же парировал Усатый.

К нашему счастью, история с хатха-йогой длилась недолго, вскоре Паркинсон потерял интерес и утреннее харчекидание прекратилось.

Случилась однажды с нами такая вот истинно панковская история.

Усатый отмечал свой очередной день рождения, то ли двадцатишести-, то ли двадцатисемилетие. К празднованию юбилеев он всегда подходил основательно- созывались гости, закупалось бухалово, даже готовилась кое-какая жрачка. Так было и в этот раз. В усатой общажной каморке пришлось составить вместе два стола, чтобы поместились все приглашенные. Все гости были много наслышаны об удивительном усатом таланте в области высокого харчеметания и жаждали увидеть феерическое шоу своими глазами. Поэтому все старались под разными предлогами увеличить темп провозглашения тостов и незаметно смешать в усатом стакане водку с портвейном. Сначала Усатый, прекрасно зная, что его будут пытаться напоить, всячески остерегался и противодействовал таким попыткам, но продержаться ему удалось не очень долго, довольно быстро он стал демонстрировать явные признаки предхарчового состояния- некоординированное размахивание руками в разные стороны, на манер Гены Шемякина, громкие реплики невпопад и, наконец, верный признак дозревания до нужной кондиции- исполнение под гитару песни «Летят утки» на мотив «Гоп-стоп». После очередной рюмки с адской смесью, заботливо подготовленной доброжелателями, Усатый достал откуда-то тетрадь, куда, как мы знали, он записывал свои стихи, и невнятным сбивающимся голосом попросил внимания. Когда наступила относительная тишина, он стал произносить речь:
-Эээ… Мы сегодня тут все собрались… ик.. собрались… ик… ик.. по поводу мое… ик… моего двадцати.. ик.. ик.. двадцатипяти.. ик… двадцатисемилетия… щас я спою вам.. ик..песню, которую сочинил… ик… к своему.. ик.. двадцати..ик.. шестилетию…ик..ик..
Слабеющими руками Усатый схватился за гитарный гриф и склонился над тетрадью, но песне не суждено было прозвучатью. Мощный гейзер харчовых масс исторгся из усатой глотки и растекся по его физиономии и груди. Второе и третье извержение последовали сразу же, затопив тарелку, часть стола, усатые брюки и перелившись на диван, на котором в данный момент сидел Усатый. Этот диван служил мне обычно для сна и почему-то незаслуженно назывался сексодромом. Последняя порция харча излилась из усатой глотки наполовину, он откинулся назад и застыл. Вид у Усатого был один в один как у трупешника. Среди гостей был Складной с фотокамерой, разумеется, он тут же запечатлел Уссена в таком состоянии. Потом эта фотография была отпечатана в формате А3, мы под большим секретом показывали ее всем желающим, Паркинсон даже приклеил к ней внизу календарь, подписал «Приятного аппетита» и повесил над столом в виде постера, когда переехал к Зоофилычу. Постер, правда, пришлось вскоре снять из-за протестов со стороны Зоофилычевых барышень.

К моменту, когда Усатый отметался, мне было уже довольно мутно, но я держался. Мы положили усатого на мой несчастный сексодром, причем при переводе в горизонтальное положение он исторг еще несколько порций харча, растекшегося по покрывалу, и продолжили празднество. Бухло осталось еще в большом количестве, все гости были приятно взволнованы увиденным харч-шоу и спешили это свое волнение запить. Поэтому скоро и мне стало невмоготу, видать, я стал совершать некоординированные действия и толкать какие-то маловменяемые спичи, пытаясь выйти на кухню с целью проблеваться. Паркинсон со Скумбриевичем, заподозрив неладное (незадолго до того я пытался повеситься в сортире и в умывальнике и даже почти сумел, но Паркинсон подоспел невовремя и пережег мне на горле веревку горящей спичкой), в кухню и в очко меня не пустили, привязав вместо этого к усатой кровати. Которую мне пришлось немедленно заблевать, поскольку харч уже нестерпимо рвался из меня наружу. Вскоре гости разошлись, оставив разгромленный стол и нас обоих, лежащих в заблеванном виде на заблеванных кроватях друг друга. Паркинсон тоже не захотел оставаться ночевать в такой обстановке и свалил к Скумбриевичу.

Пробуждение было ужасным. Усатый, обнаружив себя под утро в луже застывшего харча и вспомнив предшествовавшие этому события, издал многократное пронзительное «уи-и-и-и..», как выяснилось, больше всего он досадовал по поводу того, что не удалось исполнить новый хит, написанный специально к юбилею. На мое замечание, что исполненный им вместо этого альтернативный хит явно затмил собой неудавшийся, Усатый отреагировал новым громким «уи-и-и..». Когда он смог встать и увидел свою постель, настроение его еще более испортилось. «На моем одеяле пятна от харча!»- возмущенно посетовал он. «А на моем одеяле- пятна, свободные от харча»- парировал я. Действительно, мой катафалк и одеяло пострадали куда больше, видать, Усатый просыпался ночью и понемногу добавлял к наблеванному новые порции.

Пришлось нам, превознемогая головотреск и позывы тошноты, ползти в умывальню и пидорасить одеяла несколько раз, а потом еще отмывать заблеванные кровати. Вернувшийся Паркинсон издевался над нами как мог, называя нас разными обидными словами, хотя, в общем, и заслуженно. А харч этот получил собственное имя «Юбилейно-прекоматозный» или, проще, «Юбилейный».

Некогда была у нас традиция время от времени совершать полаз в очко. Вообще слово "очко" имеет очень много значений, как-то Паркинсон составлял словарь сленга, бывшего у нас в ходу, и насчитал не меньше десятка разных смыслов и оттенков у этого простого четырехбуквенного слова. Но в данном случае под очком имеется в виду пещера, а если еще точнее- заброшенные много лет назад каменоломни. Чаще всего посещались широко известные даже не в узких кругах Сьяны, думаю, многие это место знают.

Вот как-то раз вечером мы и залезли в это самое очко под названием Сьяны, намереваясь там погулять, переночевать и на следующий день ближе к вечеру оттуда эвакуироваться. Состав был такой: я (Ванечка™ Глукавий), Гоблин, Танечка Фея, Паркинсон и Борисыч- главный герой этой гадюшной истории. Остановились мы нашем обычном месте, называть грот не буду, чтобы не вызвать негативных мыслей и чувств у тех, кто там, возможно, бывает. После прогулки по штрекам и посещения всяческих достопримечательных мест мы вернулись все в грот и приступили к самому главному, ради чего сюда пришли, а именно к бухалову. Правда, Паркинсон был какой-то затраханный и сразу же свалил в спальню, так что остались мы вчетвером наедине с гоблинским фирменным спиртом марки "Люберецкий препаратор". Вначале все шло хорошо, мы крепко накатили и добавили. Тут начались приколы. Вначале Борисыч ни с того ни с сего стал давать пресс-конференцию, поставил перед собой диктофон и во всеуслышанье объявил о своем прохладном отношении к гомосексуализму. Потом он же, показывая на кучу камней у входа, осведомился у Танечки, что тут делают ее друзья, которых мы не звали. и не стоит ли им ради такого случая набить морду. Повеселившись таким образом, мы побрели в спальню, ту самую. где несколькими годами раньше из пола вырос напротив моей жопы железный фаллос, причем Борисычу пришлось ассистировать в перемещении, завернулись в спальники и вырубились. Состояние мое было довольно мутное.

Проснулся я в столь же мутном виде, если не хуже, и среди полной темноты. Причиной пробуждения, и не только моего, стали громкие звуки, исходившие справа, куда накануне был складирован перебравший Борисыч, и напоминавшие больше всего брачный рев самца марала. Звуки не прекращались, наоборот, следовали с нарастающей громкостью. Поскольку принятый спирт еще блуждал в моей крови в изрядной концентрации, размышлять о причине этого феномена и задавать вопросов я не стал. Вообще, похоже, сначала никто ничего не понял. Минут через пять рядом справа началось какое-то шевеление, шарканье, потом глухой стук, как будто дубиной ударили по глиняному горшку, и истошный вопль. Мы сообразили, что источником всех звуков был Борисыч- это он попытался встать, с размаху хрястнулся башкой о низкий потолок и снова упал. На этом, однако, возня не кончилась. Через пару минут относительной тишины снова появился нарастающий шорох, который закончился звуком льющейся струи совсем рядом со мной, несколько теплых капель даже попало мне на морду, как я не уворачивался. Все поняли, что Борисыч нагло ссыт на стену спальни прямо в изголовье нашей общей постели. Сделав свое гнусное дело, он блаженно проревел, рухнул на свой спальник и затих. Я был слишком еще мутен, чтобы как-то отреагировать на содеянное, и тоже остался лежать. А Паркинсон, Фея и Гоблин вскочили и, выражая в нелицеприятных формулировках свое неодобрение поступку Борисыча, стали собираться.

Что было потом, я помню отрывочно и больше по их рассказам. Когда они сели завтракать, я сделал попытку срулить из спальни, но по пути не справился с управлением и с размаху кубарем скатился вниз, стукнувшись башкой о камень. Пипл думал, что я уже не встану, но на голове у меня была драная меховая шапка, и я встал. Потом все же дополз до стола и попытался сделать себе грог, смешав в равных пропорциях чай со вчерашним спиртом. Это меня, видать, снова привело в недееспособное состояние, потому что дальше в памяти следует пробел. Помню только, что я пытался порезать хлеб паркинсоническим фонариком , приняв его за ножик, отчего фонарик развалился. Сообщив об этом хозяину, я прибавил, что лезвие и ручку я нашел, а батарейки укатились, после чего с недоеденным бутербродом рухнул тут же рядом со столом и отрубился. А возмущенные нашим с Борисычем поведением компаньоны в это время и вправду свалили.

Проснулся я хрен знает через сколько времени от холода и в полной темноте. Вспомнив через некоторое время всю предысторию, и выяснив, что: А) Паркинсон с компанией и правда свалили; Б) мой фонарик разбился при падении и не подлежит ремонту; В) часы свои я тоже где-то просрал и Г)кругом полная жопа во всех смыслах, я страшно разозлился на Борисыча, и стал гневно звать его. Борисыч откликнулся откуда-то, и я стал ругать его за все содеянное, полагая его виновным во всем и называя разными нехорошими словами. Борисыч, наверное, не считал себя настолько виноватым, поэтому разозлился и запустил в меня своим фонариком, единственным оставшимся у нас. К несчастью, он промахнулся. фонарик с размаху ебнулся о каменную стену и разлетелся вдребезги.

Тут нам стало не до разборок. Осознав весь ужас своего положения- искать в полной темноте и толком не проспавшись путь к выходу- мы замирились, собрали и распихали как могли по мешкам свой шамурдяк. К нашему счастью, нашлась пара свечей, мы зажгли одну и, спотыкаясь, поплелись по корридорам и лабиринтам в том направлении, где должен по идее быть выход. В общем, проблуждали мы никак не меньше десяти часов, хотя если идти напрямую и не останавливаясь, то пути полчаса максимум. По пути я потерял шапку и не один раз ловил башней от каменных плит буратино, разбив башку в кровь, которая перемешалась с волосами, каменной крошкой и грязью и запеклась. Когда мы все же вылезли на поверхность, был вечер, как оказалось, следующего дня. Сделав вид, что почистились, мы побрели к станции пешком. Автобусы то ли уже не ходили, то ли нас отказались везти, то ли денег не было- я уже не помню. От полученных буратин башка болела и гудела, а еще я по дороге провалился в полынью на Пахре и замерз, а штанина вымокла в грязной воде и задубела.

Часам к одиннадцати мы доплелись с Борисычем до станции и сели на электричку. Вид у нас был такой, что никакие контролеры нас не пугали. Борисыч, пристально осмотрев меня, сказал так: "Видал я бомжей и почище". Единственное. что тревожило меня- вдруг мент не пустит в метро и придется пилить домой пешком. Но каким-то чудом мы и в метро успели, и с ментами не встретились. Говорят, уродам вообще везет.

А Борисыч после этого полаза удостоился титула Desecrator cavernosus, или, проще, пещерного осквернителя, если не по-латыни. К сожалению, вскоре после того случая он завязал с алкоголем и стал цивильным, так что много лет уже не квасит совсем и подобных номеров не откалывает, если не считать редкого харчекидания в первый день похода или после поедания неочищенного "Плюса".